Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...енного боярина,
типичного представителя того времени, богатого человека не у дел.
Поселился он со своею любимою женой в хоромах покойного тестя, князя
Огренева-Сабурова, еще более увеличив их и украсив. Он окружил себя
многочисленной челядью, над которой экономом поставил старого Савелия, а
над бабьим царством неизменную Маремьяниху, бывшую кормилицу Ольги
Степановны, его жены.
Много натерпелся Терехов с женою, тогда его невестою, во время смут и
разорения, и теперь они словно отдыхали душою. На радость их, на счастье,
росла у них четырехлетняя дочь Олюшка, оглашая своим лепетом терем и
девичьи. Обручили они ее по сговору с сыном князя Теряева-Распояхина, и не
было у них ни дум, ни забот, кроме тихого наслаждения жизнью.
Даже от почетной должности губного старосты отказался боярин:
— Кланяюсь низко за высокую честь, господа честные, а только не по
мне сия тягота великая, — сказал он просившим его принять на себя эту
судебную должность. — Живу я со всяким в мире и добром согласии, а тогда и
ссора, и зависть, и корысть. Простите, Христа ради! — и, угостив выборных
и наделив по обычаю подарками, он отпустил их с честью, проводил без шапки
до самых ворот.
Тихо и мирно протекала жизнь Терехова. Рано поутру поднявшись с
постели, собирал он всю свою челядь и со своею женою шел в церковь,
стоявшую на его дворе, там все слушали заутреню, которую пели священник
Микола и дьячок Пучеглазов. Потом каждому боярин наказывал работу на день
и шел с Савелием по кладовым и амбарам, по клетям да подклетиям, блюдя и
пересчитывая добро. А тем временем жена его с Маремьянихой задавала сенным
девушкам работу; после чего и сама Ольга Степановна садилась за пяльцы.
Два часа спустя снова шли все в домовую церковь и слушали обедню,
после чего до обеденной поры боярин занимался своими делами. Говорил ему
Савелий про домашние дела и делишки, и Терехов чинил над своими холопами и
суд, и расправу; приезжали из его вотчины: из-под Москвы, из-под Калуги
люди со своими челобитьями, заказами, когда с данью или подарком, и боярин
слушал их, кого награждал, кого за волосы трепал и наконец в полдень шел
обедать со своею женою, если гостя не было. Обедал он плотно, сытно,
запивая медом и винами жирные блюда, хотя в постные дни берегся от всякой
снеди и чтил каждый пост неукоснительно. После обеда он ложился на пуховые
перины в своей горенке и спал до вечерни.
В то время как его храп оглашал покои от низа доверху, спала и его
супруга в своем тереме, спала и вся челядь по своим клетям — все, кроме
сторожа у ворот да мамушек, что доглядывали за боярскою дочкою.
Просыпался Терехов и шел к вечерне; отстояв ее, он уже весь отдавался
семейной жизни, принимал гостей, играл в тавлеи*, в шахматы, слушал
захожего странника, а иногда шел в терем к любимой жене и там
прохлаждался.
_______________
* Шашки.
Каждый год в декабре месяце в память дня, когда он нашел свою Ольгу,
Терехов устраивал великое пирование. Выходила тогда Ольга Степановна с
заздравным кубком для каждого гостя и что ни раз, то в новом сарафане, и
диву давались гости, глядя на богатство Тереховых.
Наверху в терему шло женское пирование, внизу угощал всех боярин, и
никто из его пира не вставал сам: всех потом люди по домам развозили, и,
очнувшись, каждый находил у себя подарок; кому плат, кому соболя, кому
ручник вышитый, кому шапка, а воеводе да губному старосте, да стрелецкому
голове дорогие кубки или ковшики.
Близким другом у боярина был Семен Андреевич Андреев, деливший с ним
труды в Смутное время, а его жена, Пелагея Федоровна, почти не уходила из
терема боярыни.
С такой покойной жизни раздобрел боярин Петр Васильевич; как оденется
он, бывало, в парчовый кафтан с воротником выше головы, а поверх его
накинет шубу соболью, наденет шапку бобровую в аршин вышины да пойдет
переваливаясь, на высокую трость опираяся, по рязанским улицам, — всякий
перед ним сторонится, шапку ломает, низкий поклон отдает. Раздобрела и
Ольга Степановна, и смутным сном ей уже казались волнения и страхи, когда
она спасалась с Пашкою от рук Ходкевича.
Не так, как Терехов, устроил свою жизнь Андреев. Счастлив и он был,
но на иной лад. Любя ратное дело, он скоро был выбран стрелецким головою и
не покладая рук работал, то выходя на ловлю разбойников, то прикрепляя к
земле тягловых людей*, то помогая воеводе собирать подати да недоимки.
_______________
* Тяглом в московской Руси называлась податная обязанность более или
менее осевших состоятельных хозяйств по отношению к государству. (Примеч.
авт.)
В вечер, с которого ведется этот рассказ, Андреев после вечерни,
придя в гости к Терехову-Багрееву, застал у него еще двух гостей, что было
делом довольно редкостным. Сидели у него сам воевода рязанский, боярин
Семен Антонович Шолохов, да губный староста, дворянин Иван Андреевич
Сипунов. Шолохов был статен ростом и красив лицом. Черная короткая бородка
округляла его полное лицо, и он казался добрейшим человеком; но в
действительности купцы да посадские люди знали, как обманчив его вид,
когда он без торга набирал себе товара или на правеже выбивал по третьему
разу один и тот же посошный налог. Не было тогда зверя лютее воеводы.
Губный староста был, напротив, человеком мягкого, покладистого характера,
ума острого, но безвольного, и только неподкупная честность выделяла его
из среды служилых людей. Они чинно сидели за столом и вели беседу, запивая
домашним малиновым медом, когда вошел Андреев.
— А, друже! — обрадовался ему Терехов. — Садись, гостем будешь!
Андреев перекрестился на образ, чинно поздоровался с каждым,
опрашивая его о здоровье, и, наконец, сев и отхлебнув меду, сказал
Терехову:
— А я к тебе с радостною вестью.
— Ну, ну! — сказал Терехов.
— Давал я на Москву отписку, что хорошо бы нас немецкому строю
обучить, как то на Москве делают, и почитай год прошел без всякого
ответа...
— Надо было в пушкарский приказ посул послать, — вставил воевода.
— Ин не надо. Я через князя Теряева посылал-то. Прямо в царевы руки.
Ну а теперь, глядь, сегодня ко мне приехал немчин. Таково смешно по-нашему
лопочет. Слышь, по приказу цареву его Ласлей ко мне прислал. Теперь учить
будет!
— Ереси еще наведет. Слышь, немчины эти постов не уважают, икон не
чтят, — сказал губный староста.
— Тьфу! Еретики! — отплюнулся Терехов-Багреев, а потом сказал: — Так!
И у меня тоже новость есть. Только нерадостная. Собственно к тому я вас,
гости честные, просил, — поклонился он воеводе и старосте.
Те ответили ему поклоном тоже.
— Что же за новость, боярин? — спросил староста.
— А уж не знаю и сказать как, — начал Терехов. — Слышь, получил я
сегодня грамотку от друга своего, князя Терентия Петровича
Теряева-Распояхина. И пишет он в ней, печалится, что его сына скоморохи
скрали.
Воевода вдруг поперхнулся медом и закашлялся, отчего его лицо
налилось кровью.
— А в том и мне горе, и супруге моей, — печально продолжал Теряев, —
потому, как ведомо вам, за его сына этого самого моя Олюшка просватана.
Воевода, видимо, оправился и смело заговорил:
— А тебе что с того печалиться, коли жених пропал? Для твоей
дочушки-то найдутся. Не в монастырь же ей.
Терехов тихо покачал головою.
— Неладно говоришь, боярин, прости на слове! Что она, порченая у
меня, что ли? Последнее дело от слова отректись! А еще вот пишет князь, —
заговорил он снова, — что сыск делает, так просит и меня пособить. Коли
встренется скоморох, попытать его малость, не знает ли чего. Так я на этом
вам низко кланяюсь! — Терехов встал из-за стола и, кланяясь так, что рукою
коснулся пола, сказал: — Не оставь уж меня, сиротинушку, боярин Семен
Антонович! Не оставь и ты меня, убогого, Иван Андреевич!
— Что ты, что ты, боярин? — в один голос вскрикнули воевода и
староста, а староста прибавил: — Слышь, к нам тут из Москвы скоморохи
пришли. Так я завтра же их в застенок возьму! Хочешь, приди сам допрос
чинить!..
Воевода вернулся в свой дом и, прежде чем лечь спать, велел привести
к себе своего дьяка, Егорку Балагурова.
Егорка, а по городу — особливо промеж мещан и посадских — Егор
Егорович, являлся типичным дьяком того времени. Он был толстый и жирный, с
отвислым животом, пьяница горький, до наживы жадный, со старшими
раболепен, с младшими лют. В переводе на современное дьяк был вроде
правителя дел канцелярии губернатора, но с несравненно большими
полномочиями, чем ныне сопряжено с этой должностью, так как соединял в
себе власть и исполнительную и за безграмотностью воеводы был не
ограничен.
Войдя в горницу и низко поклонившись, дьяк с трепетом увидел, что
воевода хмурится и не в духе.
— Слышь, — заговорил воевода, — через кого ты отписку получил от
Федьки Беспалого?
Дьяк откашлялся.
— Так от смерда, скоморошника!
— Вот то-то! А завтра этого скомороха Ивашка Сипунов на дыбу потянет.
Слышь, князь Теряев-то нашему-то боярину Терехову об умыкании сына своего
отписал, а он нам челом бил. Вот тут и смекни.
— И смекать, боярин, нечего. Пойду на кружало* — чай, скоморохи еще
там бражничают — и скажу им. Так они так сиганут отсюда!..
_______________
* Кабак.
— Дело! Так поспешай, Егорка!
— Твой раб, боярин! — ответил дьяк, низко кланяясь, и, пятясь, исчез
за дверью.
Воевода облегченно вздохнул и стал укладываться на покой.
Увы, опоздал дьяк Егор Егорович. Когда он запыхавшись вошел в
кружало, там все гости были еще в великом смущении.
— Слышь, — пыхтя заговорил дьяк, — скоморохи, что из Москвы, не здесь
ли?
Целовальник низко поклонился ему и ответил:
— Были здесь, господин честной, только сейчас их от нас забрали.
— Кто, куда? — дьяк выпучил глаза и упал на скамейку.
— Надо быть, по какому-либо татебному делу, — ответил целовальник. —
Приходили стрельцы и отвели скоморохов по приказу губного старосты. В
яму*, полагать надо!
_______________
* Яма — тюрьма того времени. (Примеч. авт.)
— В яму, в яму! — передразнил его дьяк. — Что глаза-то таращишь? Не
видишь, что испить хочу! Борода тоже!
Целовальник со всех ног бросился исполнять приказ дьяка и поставил
пред ним целую ендову меда; а гости тем временем, боясь нового соседства,
друг за другом оставили кружало.
— В яму! — недовольно ворчал дьяк. — Нет, чтобы спрятать их, голова с
мозгами! А теперь пред воеводою я в ответе. У-у, песьи дети! Так и норовят
дьяка своего подвести. Ну, да ты у меня погоди!.. Изловлю я тебя с
табашным зельем, отрежу твой длинный нос!
Целовальник в страхе даже ухватился за свой нос и стал торопливо
кланяться дьяку.
— За что гнев твой? — заголосил он жалобно. — Сам знаешь, что я и
жаворонки мои, все в твоей руке. Я ли скуп на посулы тебе, а ты ни за что
грозишь мне!
— Погоди вот ужо! — бурлил и грозился дьяк, потягивая мед и в то же
время думая, как бы ему пред воеводою обелиться.
Между тем задержать скоморохов поспешил Андреев, радея о своих
друзьях. Едва он услыхал от губного старосты про скоморохов из Москвы, как
тотчас послал в кружало стрельцов. Это были трое из тех скоморохов, что
посетили двор князя Теряева, только ни один из них не знал про покражу
княжеского сына. Их привели в разбойный приказ и всех троих заперли в
клеть до утра.
Они сели на грязный вонючий пол и сперва стали догадываться, за что
их взяли, потом ругаться, а там, чуя беду неминучую, горько заплакали.
Не по-обычному повел свой день Терехов. После заутрени, наскоро отдав
приказания Савелию, он оделся в темный будний кафтан, и, важно опираясь на
палку, пошел в разбойный приказ. Там уже ждал его губный староста.
— Здраву быть! — кланяясь, сказал Терехов.
— И тебе, боярин! — ответил Сипунов, и потом они подали друг другу
руки.
— Ну а где же твои скоморошники? — спросил Терехов.
— А пройдем ужо в застенок, боярин, — ответил Сипунов, — там их и
допрашивать станем!
— Ин быть по-твоему! — согласился Терехов.
В это время в избу вошел воеводский дьяк Егорка Балагуров и, помолясь
иконам, низко поклонился обоим.
— Прости, милостивец, — униженно заговорил он, — поелику боярин,
воевода наш, со вчерашнего в опохмелке, так заказал мне, непотребному рабу
Егорке, на сыске стоять.
— Что ж, — согласился Сипунов, — в своем праве. Пойдем, боярин!
Они вышли из избы на двор, обнесенный высоким частоколом с крепкими
воротами. Против ворот, снова за изгородью, тянулись ключи (ямы), где
сидели уголовные преступники вместе с несчастными неплательщиками по двое,
по трое и десятками, смотря по помещению.
Впереди, против избы, стоял мрачный сарай с широкою, как ворота,
дверью. Это и был застенок. На земле пред дверью стояла окровавленная
плаха, валялись колодки и обрывки ржавых цепей.
Сипунов открыл дверь; та заскрипела на петлях, и они очутились в
страшном помещении. Полутемный сарай с поперечными балками вместо
настланного потолка и с земляным полом как бы делился на две части. Налево
стоял длинный стол с письменными принадлежностями. Позади него тянулась
скамья, по бокам стояли табуретки; недалеко от стола стоял аналой с
крестом на нем; направо же валялись доски и стоял небольшой помост, над
которым на блоке спускалась веревка с толстым крюком на конце; в углу,
треща горевшими углями, дымилась жаровня, а в полутьме виднелись страшные
орудия пыток — палки, веревки, доски с набитыми гвоздями, плети, кнуты и
острые клещи с длинными ручками.
Двое заплечных мастеров (палачей) встретили пришедших низкими
поклонами.
— Приведите-ка, молодцы, скоморохов, которых вчера забрали. Сыск
малый сделаем, — распорядился Сипунов и стал залезать на скамью позади
стола. — Садись, боярин, пока что, — пригласил он Терехова.
Последний с трудом уселся на конец скамьи.
Дьяк, покашливая, сел на табурет у края стола, приготовил бумагу и
очинил перо.
В это время до них донеслось бряцание цепей, заскрипела дверь, и в
сарай друг за другом вошли со скованными руками три скомороха. Они вошли,
упали на колени и в голос завыли:
— Смилуйтесь, боляре! Во имя Христа, ни в чем не повинны. Ни татьбою,
ни убивством не занимались. Отпустите, Бога ради, животишки наши бедны и
наги; с того, что дадут нам люди добрые, мы только и живы!
— Ну, вы! — закричал на них дьяк. — Волчья сыть, молчать! Правьте
лучше ответы боярину! — и при этом хитро подмигнул ближайшему к нему
скомороху.
Тот, маленький, подслеповатый, словно сразу понял знак дьяка и
смиренно замолчал.
— Сказывайте имена ваши, — сказал Сипунов, — пиши, Егорий Егорьевич,
если взялся за дело!
— Ну, вы! — окрикнул дьяк и ткнул пальцем на первого. — Тебя как?
— Иван, а прозвищем Наливайко!
— А тебя?
Красивый, лет девятнадцати, парень, тряхнув головой, бойко ответил:
— Антоша Звонкие Гусли. Гусляр.
— Тебя?
Третий парень, лет тридцати, стукнул в землю лбом и жалобно сказал:
— Емелька Беспутный!
— Чем занимаетесь и откуда пришли? — спросил Сипунов.
— Чем занимаетесь и откуда пришли? — повторил дьяк вопрос и при этом
снова подмигнул.
Иван Наливайко ответил за всех:
— Скоморошьим делом, милостивец, скоморошьим да песенным. А пришли
прямо из-под Тулы, на Москву идем, милостивец!
Дьяк довольно крякнул, и по его губам скользнула усмешка.
Сипунов взглянул на Терехова, а тот лишь печально вздохнул и потряс
бородою:
— Чего ж их и спрашивать? Вестимо ничего и не ведают! — тихо сказал
он.
— Оставить сыск? — спросил Сипунов.
Терехов кивнул.
Добродушный Сипунов словно ожил, ему было тяжело пытать людей, и он,
приняв грозный вид, сказал:
— Ну на этот раз идите на все четыре стороны! Молодцы, сбейте клепы!
А наперед чтобы в нашем городе не чинили буянств!.. Слышь, вчера до
полуночи бражничали!..
Скоморохи раз по десять ударили лбом в землю и вскочили на ноги.
Молодцы стали сбивать наручни.
Сипунов и Терехов вышли.
— Слышь, — обратился последний к дьяку, — не откажись сегодня ко мне
зайти. Хочу другу цидулу отписать, а от этого дела отвык за время.
Попишка-то мой старый, еле видит.
— Рад, боярин, за тебя живот положить, — кланяясь ответил дьяк и
веселый пошел к воеводе, торопясь успокоить его.
Угрюмый вернулся домой Терехов и тотчас позвал к себе жену. Та сошла
к нему встревоженная.
— Или что стряслося, Петр Васильевич, батюшка? — спросила она, едва
переводя дух. — И ушел ты сегодня не вовремя, а теперь меня позвал?
— Садись, жена, — ответил боярин, — действительно стряслось. Помнишь,
мы за княжьего сынка свою Олюшку прочили? По рукам ударили?
— Помню, батюшка! Как не помнить! Еще на Москве то было! А что? Или
поссорились вы?
— Пустяки говоришь! Дружбы нашей мечом не рассечь! А дело в том, что
княжьего сына скоморохи с вотчины скрали!
— Ахти мне! — воскликнула боярыня и даже побледнела в лице. — Петр
Васильевич, что ж теперь нам-то делать?
Терехов нахмурился.
— Что делать, про то я знаю. А сказал я тебе на тот случай, чтобы про
эту помолвку с бабами меньше языком трепала. А теперь иди!
Не успела выйти боярыня, как в горницу спешно вошел Андреев. Едва
поздоровавшись с Тереховым, он сказал:
— Зачем ты скоморохов отпустил?
— Да ведь они из-под Тулы.
— Брешут!.. Сейчас доподлинно узнал, что из Москвы. Разговор такой
слыхал, что дьяк Егор Егорович их вызволил, а для чего — не пойму! Ну, да
вот еще что: кажись, и княжий сын объявился.
— Шутишь? — откинувшись в изумлении, воскликнул Терехов.
— Что за шутки! Ты слушай. Немец-то мой, которого из Москвы для
стрельцов прислали, мне диковинное поведал. Сегодня это поучил он нас-то
всех, строй показывал, а потом я его к себе завел. Поместил-то я его у
себя пока что — на дворе-то клеть есть, там он и живет...
— Ну!
— Вот он и стал про себя говорить. А потом и говорит... Есть на
Москве корчма — ее какой-то Федька Беспалый держит...
— Федька Беспалый? — перебил Терехов, — да ведь это — дворовый
покойного князя Огренева. Вор окаянный! Савелий сказывал...
— Да постой, дай кончу! — остановил его Андреев. — Так, слышь, к
этому Федьке скоморохи мальчика привели и продали. Мой-то немец видел, а
на другую ночь скрал его. Говорит, Федька-то этот ребят для нищих держал.
— Ну?
— Ну, немец-то скрал его да к другим немцам свел. Мальчик теперь у
них там, на Кукуе.
— Обасурманили мальчика?
— Зачем? Я к тому, что, может, это — княжий сын и есть!
— И то! Ах ты, Господи! Слышь, Семен Андреевич, расспроси ты своего
немчина, как да что, и пошлем к князю нарочного.
— Беспременно! Ради этого я и прибежал к тебе. А только одно: зачем
скоморохов ты отпустил и дьяк им мирволил? Нет, вот что скажи мне!
— Да откуда ты знаешь это?
— Откуда? Мой мальчишка видел, как скоморохи уходили. Сели они у нас
под садом, один и бает: «Спасибо дьяку, мигнул. Ляпнули бы что о Москве,
повесили бы на дыбе»; другой ответил: «Надо полагать, Злоба какую ни на
есть важную отписку посылал с нами». Ишь, куды завернул. Подумать надо,
боярин! Может, здесь и измена есть какая. Лях не дремлет!
Терехов задумался.
— А что! Пожалуй, кто-либо и мутит. Ну а как же с князем-то? А? —
вспомнил он.
— Послать нарочного непременно надо. Хочешь, мы этого немчина
снарядим и без отписки всякой.
— А и ладно задумал, Сеня! Накажи ему, да и посылай. Только послание
напишем, потому князь горячий и неравно немчина с первого слова на дыбу
потянет!
— И то, — согласился Андреев.
— А дьяка этого я велю в шею со двора. Неравно правда что недоброе,
так беды не оберешься.
— Так пойду я, снаряжу немчина!
— Иди, иди, Сеня! Бог нам его привел, — и Терехов набожно
перекрестился. — Ежели сразу на след напали, прямо чудо Божие!
— Воистину! — ответил Андреев. — Ну я пойду, а ты готовь грамотку.
— Ладно, Сеня!
Андреев ушел, а Терехов пришел в свою дальнюю горницу, достал перо и
бумагу и, кряхтя, стал составлять послание своему другу.
В тот же день вечером капитан Эхе, снабженный и казной, и грамотой,
ехал из Рязани на своем сильном коне в коломенскую вотчину Теряева, думая
не столько о княжьем сыне, сколько о свидании с Каролиною, сестрой
цирюльника.
VIII
РАДОСТНАЯ ВЕСТЬ
С того самого дня, как пропал маленький князь, усадьба
Теряева-Распояхина оглашалась стоном и плачем. С трудом поправилась
больная княгиня Анна Ивановна; встала она с кровати бледная, тощая, смерть
смертью, и долгими часами сидела в своей молельне, тупо, в отчаянии смотря
в одну точку. Словно гробовая плита легла на ее сердце, и только приезды
мужа на время оживляли ее. Она становилась тогда, как безумная: бросалась
в ноги князя, ловила его руки и выкрикивала проклятья на свою голову, моля
мужа о прощеньи.
— Анюта, встань! Негоже так, — пытался уговаривать ее князь, подымая
с пола, — грех да беда на кого не живут. И я провинился бы так же, как и
ты. Тайного врага не убережешься. Да и Бог не без милости. Подожди,
найдется наш Мишук!.. Дай мне сроку!
Но княгиня продолжала терзаться невыносимой мукой. На беду ее муж не
мог бросить столицу, правя царскую службу, а в последнее время будучи
приближен к патриарху.
Он вызвал в усадьбу Ермилиху и сказал ей:
— Лечи княгиню! Занедужилась она дюже!
Ермилиха поклонилась в пояс.
— Не вели казнить, вели слово молвить, царь-батюшка! — заговорила она
тонким, льстивым голосом. — С глазу княгинюшке недужится; не иначе, как с
глазу! Уж я ли ее не пользовала: и травою, и кореньем, и наговором. Одно
теперь осталось, князь-батюшка!
— Что?
— По монастырям везти, о здоровье молебны служить, потому всякий глаз
от лукавого.
Князь молча прошелся по горнице.
— А про... сына узнали? — спросил он с запинкою.
— А по молодом князюшке панихиды служить надо. Коли жив, сейчас к
дому повернется.
Князь угрюмо кивнул.
Богомолье действительно — лучшее средство. Он приказал жене
собираться, снарядил возок и послал ее в Троицу, к Николе на Угреш, в
ближний Юрьевский монастырь.
Остригла княгиня в знак печали свои роскошные волосы и поехала
молиться святыням.
Не помогли панихиды, и не вернулся пропавший сын, но сама княгиня
оправилась и стала покойнее, только сенные девки шепотом рассказывали, что
порой, случалось, вскрикнет она ночью так-то страшно пронзительно и
вскочит с постели, словно обуянная.
Все угрюмее день ото дня становился князь. По дружбе к нему, дня не
проходило, чтобы в застенке разбойного приказа приказный дьяк не пытал
одного-двух скоморохов, но ничего не говорили пытаемые о княжеском сыне.
Терехов-Багреев тоже ничего не отвечал.
Как в злую тюрьму приезжал князь в свою усадьбу и часто, не видясь
даже с женою, сидел в своей горнице, выслушивая доклады своих гонцов,
которых слал во все стороны.
И вот однажды вошел к нему его верный Антон и сказал:
— Немчин какой-то с Рязани приехал. От боярина Петра Васильевича
грамотка!
— Где? Давай! — Князь дрожащей рукою сорвал шнурок и, развертывая
свиток, сказал Антону: — Гонца в избу сведи. Напой, накорми.
Антон ушел, а князь стал читать каракули боярина, своего друга:
«И слышь, немчину этому про твоего сына ведомо. С того и посылаю до
тебя. А княгинюшке твоей от нас поклон земн...»
Князь не дочитал послания и, выскочив из горницы, закричал не своим
голосом:
— Эй!
На зов прибежал отрок.
— Беги со всех ног в избу! Вели Антону немчина сюда привести! Живо!
Давно никто не видел такого оживления в лице и движениях князя. Он не
мог сидеть и бегал по горнице. Заслышав шаги, он сам отпахнул дверь и,
увидев Эхе, с порога закричал ему:
— Что знаешь о сыне?
Эхе смутился и, положив левую руку на поясной нож, почесал правой за
ухом.
— О каком сыне?
— О моем, о моем!
Эхе покачал головою.
— Про мальчика я говорил, это — правда; но не знаю, ваш это сын или
не ваш! — ответил он.
— Про какого мальчика? Ох, да говори же!
— Дозвольте мне попить. В горле больно. Жарко!
Князь захлопал в ладоши:
— Меду ковш!
Мед появился тотчас. Эхе жадно выпил добрую половину и, вытерев
рукавом усы, медленно начал свой рассказ.
Князь жадно слушал его.
— Антон, зови слуг! — приказал он наконец и, взяв Эхе за рукав,
потащил его к крыльцу, куда Антон согнал дворню.
— Был рыжий скоморох с теми? — спросил князь у слуг.
— Был, князь-батюшка, поводырем был! — ответило несколько голосов.
— А с ним щуплый такой, белый?
— Был, был! И мальчонка еще. Да много их, чтоб им пропасти не было! —
раздались снова голоса.
Лицо Теряева просветлело.
— Коней, Антон! — закричал он. — И ты, немчин, со мною! Едем к твоему
приятелю. Ну, живо!
И через десять минут они мчались по дороге в Москву.
Эхе и Антон не могли на своих конях поспевать за кровным аргамаком
князя, и он скакал далеко впереди их; но, когда они сделали роздых на
полпути в съезжей избе, князь, не гнушаясь, посадил с собою за стол Эхе и
Антона и снова стал расспрашивать немца.
— Расскажи мне, каков он собою?
Эхе опять стал описывать мальчика, а также сарай, в котором нашел
его, рассказывал о своих мытарствах с ним и наконец сообщил про доброго
немца-цирюльника и его сестру.
— Не приметил ли ты складня на мальчике... цепка из золота,
кольчужками? — спросил Теряев.
— Нет! — покачал головою немец, — голая шея, ничего не было...
— Не он! — упавшим голосом сказал князь. — У Мишеньки складень, наше
благословение!
— Эх, князь, — вмешался Антон, — да нешто этот вор Федька оставит у
княжича нашего золото?
— И то! — оживился князь. — Верно! Он, он, мой Михайло! Но уж э
...Поділитися у соцмережах
